Интервью

Место действия: Самара, частная гостиница.
Время действия: понедельник, 13 октября, 2014 год.

Предупреждение: здесь очень много мата, цинизма, неадекватности, алкоголя, Кобейна и цитат из Румянцева. Ханжи – мимо.
Около десятка вопросов-ответов были вырезаны, потому что не несут значительной смысловой нагрузки.
Интервью не было закончено, потому что Мишенька послал нахуй интервьюера, разбил бокал о стену и ушел, сказав, что у него свидание…
В общем, все именно так, как и должно было случиться, за что мы и любим Камалеева.

— Ты уже лет 10 живешь в Москве. Почему в твоих книгах основное место действия – какой-то провинциальный неназванный город? Это Ульяновск, кстати?
— Ну, родился я в Ульяновске, да. Родился-учился-женился, все такое. В книгах же – это не Ульяновск, все же, а некий собирательный образ некоего провинциального города. Это может быть и Ульяновск, если кому-то хочется, или Воронеж, или какой-нибудь сраный Киров, мне похуй – кому как нравится. А по поводу места действия – ну так сюжет складывается, что я могу сделать? У меня в голове есть пара историй, где действие происходит только в Москве. Нужно только написать.

— Вот, кстати, почему ты так мало и редко пишешь?
— Потому что я катастрофический лентяй. Это раз. И еще мне, в общем-то, не нравится то, как я пишу – я переписываю раз по пять все, а в итоге все равно какая-то неведомая фигня выходит.

— Т.е., ты не считаешь себя хорошим писателем?
— Конечно, нет. Я так – где-то на задворках. Не самое говно, конечно, но есть гораздо лучше.

— Куда исчез из сети твой знаменитый рассказ «Женька»?
— Хуй его знает. Сам ищу. Рассказ хороший, да, я помню. Я бы сам еще раз прочитал. У меня он не сохранился, к сожалению.

— А переписать?
— Это тупо. Нельзя дважды сделать одно и то же хорошо, если это не касается секса и бухла.

— Твои книги – очень частные, личные истории. Не хотелось бы написать что-то более злободневное, актуальное, отреагировать на то, что происходит вокруг – в политике, обществе?
— А про что писать-то? Про их Крым? Про «лихие 90-е»? Или про отмену крепостного права? Фигня это все. В голове любого человека, который едет рядом с тобой в метро, гораздо больше страсти, трагедии, всякого прекрасного и ужасного, чем во всей мировой истории. Просто все это захламлено кучей бытового мусора, который нужно расчистить и самому этому человеку показать результат. Вот, собственно, задача писателя (ненавижу, кстати, это слово) в этом и состоит.

— Т.е., та самая «трагедия маленького человека»?
— Да, блин, при чем тут Гоголь вообще? И почему обязательно трагедия? Нет. Просто лично мне гораздо больше интересны проблемы студентки-первокурсницы, чем какие-нибудь катаклизмы, войны, революции. Это все проходит, возвращается, прекращается и снова начинается, а проблема «дать соседу по парте или минетом обойдется?» — она всегда на повестке дня. Понимаешь, всеми этими, как ты говоришь, «актуальными» делами занимаются закомплексованные и, в общем-то, малоинтересные люди. А у нормального человека все не так: он если влюбляется, или у него котенок умирает, или, не знаю что еще… Тогда для него все уходит на задний план вообще, потому что нифига вся эта политическая хуйня не важна вообще. Ну вот лично я жил в те самые «лихие 90-е», подростком был. Сейчас почитать-посмотреть, что рассказывают – мрак и ужас. Типа мы там все в рванье ходили, говном питались и дань бандитам платили. Может, так оно и было, но для меня 90-е – прекрасное романтичное время, когда мне было 16 лет, когда я встречался с девушками, когда мы сутками напролет в долгих разговорах строили грандиозные планы, слушали Мумий Тролль, сессии сдавали, в конце концов. А все остальное – фон.

— Маша Онегина – это реальный персонаж из той самой романтичной эпохи?
— Нуууу… Изначально, в самом зародыше – да. Основы характера, манера поведения, да и, в общем-то, начальная сцена с еблей, разборкой и истерикой – да, списано с одной девушки, которую я любил. А потом, как это обычно и бывает, персонаж начал жить своей жизнью. К слову, Маша, несмотря на название, не главный герой книги.

— Еще у тебя очень много отсылок к детскому возрасту. Точнее, к подростковому. Это нарочно? Или это опять нужно для сюжета?
— Это скорее особенности моего мировосприятия. Мне нравится то время, когда я был подростком. У меня не было каких-то особых жилищных, материальных, вообще бытовых проблем. Родителям спасибо за это большое. Я такой был – витающий в облаках мальчик, который знает, что если нужно, то деньги лежат вон там – в шкафчике. Поэтому, наверное, несмотря на окружающую ульяновскую разруху, мир казался мне прекрасным и удивительным.

— А сейчас ты богат, обеспечен?
— Не знаю, я еще не получил гонорар за МО.

— Ты счастлив в данный момент? Как в подростковом возрасте, например? Или по-другому?
— Нет.

— Почему?
— Это сложно… Проще сказать, когда я был несчастен. Вообще, счастье — эфемерная вещь. Нельзя быть всегда счастливым, иначе это затупляет восприятие. За счастьем нужно гоняться, искать его и быть благодарным за то, что нашел вот прямо сейчас, на эти десять секунд. Большинство не умеет фиксировать состояние счастья, и всю жизнь притворяются. Хотя, я могу сказать, что был счастлив лет в 17. На первом-втором курсе университета. А потом на короткое время лет в 25.

— Почему именно тогда?
— Не буду отвечать. Это сложно объяснить. В 25, например, я был счастлив из-за девушки одной. Сейчас даже странно — такая тварь эгоистичная, на самом деле.

— Что скажешь насчет своей личной жизни в данный момент? Знаю, что ты не женат. С кем-то встречаешься? Влюблен?
— Ничего не скажу. Это никого не касается. Это же личная жизнь. Ну а вообще – «берегите папы любимых дочек»…

— Оля, Юля, Лена — про твои романы со звездными..
— [перебивает] Не комментирую это.

— Прости, но ты очень много куришь…
— Мне кажется, тебя это не касается.

— Но я почти задыхаюсь!
— Ну и иди нахуй тогда. «Я сквозь сиреневый дым вижу мир, как он есть»…

— Вот, кстати, о музыке, раз уж ты процитировал «Сплин». Гранж жив?
— Конечно. Послушай Румянцева. Он, правда, не любит слова гранж, но куда денешься…

— Это ППР? [ред.: группа «Пионерлагерь Пыльная Радуга»]
— Угу

— А что еще из русской музыки ты слушаешь?
— Почти ничего. Так, урывками. Вот новая группа есть. Как там? … «Кот Кораблик» или как-то так, в телефоне у меня 3 песни [ред.: правильное название группы — «Кот Рогалик»]. Молодец пацан. Живет где-то в ебенях, в Белгороде [ред.: в Орле] что ли… Это новый Никита Козлов.

— А еще что?
— Да хуй знает. Я застрял в музыке середины 90х — Радиохэд там, братья Г, вот это все. Ну, и гранж. Жив. В памяти нашей. Современный гранж — это электроклэш. Минимализм, циничность и такое, знаешь, … веселье в апокалипсис. Циничные танцы на могиле классической культуры.

— У тебя на странице вконтакте написано, что твоя любимая книга – «Герой нашего времени». До сих пор?
— Да. Михаил Юрьевич — мой герой.

— А из современного?
— «Шантарам» вот мне очень понравился. Аня Серебрянская мне порекомендовала, я и прочитал из любви к ней. Оказалось, очень круто. Потом еще раз перечитал. Кстати, спасибо, Аня, и прости меня.

— За что?
— Она знает.

— Внезапно так: ты веришь в бога?
— Нет. Точнее, так: я верю в то, что как-то раз какие-то высшие силы зачем-то создали человечество, но сейчас они не принимают никакого участия в нашей жизни. Особенно смешно наблюдать за ебаным православием. Блять, они крестят младенцев… Не, сначала они в пьяном бреду ебутся, потом после трех подростковых абортов рожают упыря на килограмм веса, но, блять, идут его крестить — ребеночек же болеет, боженька поможет. К врачу ребенка надо такого, а не в церковь. И отнять у родителей. А вообще судный день был в 94 году, в день смерти Кобейна. «Убежал на небо левша-блондин». И с тех пор здесь ад. Молись, не молись — один хуй.

— Т.е., все в жизни бессмысленно?
— Именно. «Все, что построено — подлежит сносу».

— Ты общаешься со своими читателями? Онлайн или в реальной жизни?
— Правильнее говорить – читательницами. 90% моей аудитории – девушки. Да, общаюсь. И в онлайне, и в реале. С некоторыми даже трахаюсь. Вконтакте, в основном, пишут такие восторженные девочки: ох-ах, это правда ты, на самом деле? Нет, блять, не я. Насрали. Правда, в процессе общения, больше половины отсеиваются. Потому что дуры.

— О чем общаетесь? И в чем критерий — «дура – не дура»?
— Если продолжаю общаться – значит, не дура. Все просто. Ну а так… Хуй знает.. О всяком общаемся – о музыке, кино, общий треп ни о чем.

— Вернемся к книге. О чем «Маша Онегина», все же? Ты вкладывал какой-то скрытый смысл, то, что не видно сразу?
— Мне кажется, ты все же тупой… Ебать… [в сторону: «Лизыч? мы давали ему читать?…»] Ты чуть ли не второй, кто прочитал эту книгу… Там же все написано! Пиздец… Нет, я так больше не могу. Жри салат, дебил, все оплачено… Мудила сраный… [Уходя: «Лизыч, я так больше не могу…»]

[Ред.: Как-то так, простите…]